Статья №7.

Лингвистика и политика: «в начале было слово...»

 

В.Н. Базылев (2010 г.)

 

Жил-был в России на рубеже XVIIIXIX веков крупный государственный и общественный деятель – Александр Семёнович Шишков (1754—1841).

С 1772 по 1807 гг. он служил на флоте, дослужился до чина адмирала. В 1812—14 гг. занимал пост государственного секретаря, а в 1814 г. стал членом Государственного совета и президентом литературной Российской академии. В 1824—28 гг. возглавлял министерство народного просвещения. С 1810 г. руководил обществом под названием «Беседа любителей русского слова».

А ещё он написал ряд книг различной тематики. Среди них нам интересны «Разговор о словесности» (1811) и, особенно, оставшийся в рукописи «Славянорусский корнеслов» (1825). Почему? Да потому, что в нынешней России, которая смотрит в прошлое, а не в будущее, идеи, впервые высказанные Шишковым примерно 200 лет назад, обрели новое дыхание.

Их суть заключается в следующем. 

Славянский язык – первоначальный, не столько по отношению к своему историческому источнику, сколько к духовному: от него пошли все остальные языки мира. В этом тезисе отставного адмирала вполне очевиден политический смысл, актуальный не только для начала XIX века.

Миф о первоначалии славянского языка привёл Шишкова к признанию первоначалия и самих славян. Впрочем, таково общее место в риторике всех устроителей русского языка. По их мнению, славянский язык  – хранилище мирового порядка, включающего в себя и амазонок, и кельтов, и Прометея, сына Яфетова, и ковчег Завета, и Гога с Магогом. Различие же между языками – результат географического перемещения народов, забывших и исказивших свой первоначальный язык – славянский, богом данный. 

Первенство славянского языка покоится, как на трех китах, на «трех главнейших древностях российских», постулированных еще Василием Тредиаковским (1703—1768):

1) первенство словенского языка пред тевтоническим;

2) первоначалие Россов;

3) тезис о варягах-руссах славенского звания, рода и языка.

Так поиски внутренней формы на этимологической стадии стремятся к утверждению универсализма русского языка – подобно отцу, русский готов принять под свою сень все остальные языки мира, считая их вторичными по отношению к славянскому*.

/*Этимология (от греческого «этимос» – истинный, правдивый) это выяснение происхождения слов и морфем, их родственных отношений с другими словами того же языка, а также других языков. /

Славянский язык готов дать этим языкам историческое и теософское пристанище. Дескать; сохраняя в себе первоначалие, он предоставляет вторичным языкам (например, тевтонскому) возможность обрести себя в мифологизированной истории человечества, едва ли не единственным племенем которого оказываются славяне.

Этот универсализм носит политический характер, но и он, в свою очередь, продиктован особенностями интерпретаций той эпохи. Это стремление включать мировые события в собственную историю, характерное для стадии коллективной самоидентификации, предшествующей национальному партикуляризму.

Согласно этому мифу, обратимся ещё раз к идеям Шишкова.

Итак, славяне изначально заключают в себе всё, что содержится в божественном творении. Славянская история причастна всему, поскольку является свидетельством и собственным продолжением Священной истории. История других народов является чем-то случайным и необязательным, она не способна дополнить историю славян до целого, поскольку только история славян несет в себе эту целостность изначально.

Эту позицию не может полностью отменить ни романтическое представление о национальной специфике, ни капиталистическо-империалистический универсализм XIX—XX веков.

Такой филологии присущ весьма отчетливый политический аспект. Вот как его изложил сам Шишков:

«Некоторые Иностранные невежды из имен Славяне, Сербы, сделали имена Склавы, Эсклавы, Сервы, которые на их языках значат: узники, невольники, рабы. Из сих грубо превращенных слов заключают они, что Славяне всегда были в диком и рабственном состоянии, отчего так и прозваны.

...Вопросим теперь: можно ли, без крайнего невежества, сие чудовищное право полагать в России, когда в ней не подвержены оному даже и самые тяжкие преступники, осужденные вместо смерти на вечное заточение. Как? И сие зверское право полагается в той державе, в которой, единственной, нет смертной казни! Однако ж некоторые Иностранцы, пишущие без всякой пред истиною и здравым рассудком ответственности, жалуют Домочадцев наших в Эсклавы! Но еще страннее и печальнее для нас, что некоторые Руские, как будто не Руские, к сим ложным бредням их в такой же степени заблуждения, слепо прилепляются».

Так в русском языке обретается не только миф об «истоках» и «первоначалиях», но и обоснование политической системы. «Русскость» в этом пассаже оказывается уже не природным, не богоданным и даже не лингвистическим состоянием. «Русскость» – в противоположность «иностранности» – это образ мыслей.

Кроме того, «русскость» отличается от «иностранности» самим устройством зрения. Там, где иностранец – ошибочно – видит ярмо рабства, там русский имеет узы семейственности, родственную связь между домочадцами. У «русскости» иные основания естественного (или традиционного) права.

***

И вот сейчас, в начале XXI века, повторяются политические идеи давно ушедшей эпохи. Они заводят нас не только в тупиковое пространство патриотической риторики, но и в более широкое пространство тех дискурсивных практик (по Мишелю Фуко), где идеология ищет себе самооправдание и самоопределение в слове как таковом.

 .